Охотник за смертью - Страница 75


К оглавлению

75

– В этом?! – ужаснулся Паук. – Ты ведь не всерьез?

– Есть другие предложения? Да не переживай так, отмоем, пострижем, причешем, будешь похож на человека. Лучше расскажи, как вышло, что Сенас оказался в твоем теле? Куда девалось прежнее? То, что ты ему еще давно подыскал?

– Уничтожили его, – буркнул Паук, явно не стремясь вдаваться в подробности. Но Орнольф выжидающе молчал, так что пришлось объясниться: – Местные охотники развоплотили. Приняли за обычного упыря, и… вот. Освободили.

Если рыжий и имел, что сказать по поводу расторопности подчиненных Паука, то деликатно не подал вида. Только уточнил:

– А ты снова его воплотил?

– Как видишь.

– Где два раза, там и три, – заметил Орнольф. – Кто мешает тебе еще раз повторить этот фокус? Во дворе не меньше полусотни скелетов, подойдет любой.

– А, – без интереса вспомнил Паук, – ты об этих. Ладно, тащи гроб на улицу. Попробуем… Только сначала, сделай милость, отмой это как следует.

– «Это», – ухмыльнулся Орнольф. – Ладно, как скажешь.


Дальнейшее заняло довольно много времени. Но даже после трех часов водных процедур, полоскания в семи водах, с щелоком и всевозможными эльфийскими благовониями, Паук брезгливо шипел, не желая приближаться к собственному телу.

В конце концов Орнольф потерял терпение. Он готов был мириться с капризами Хельга, он, безусловно, был перед ним виноват и, разумеется, пошел бы на все, чтобы загладить вину. Но тот, брезгливый как породистый кот, ожидал, кажется, что с его тела сдерут кожу, а то, что останется, выпотрошат, как египетского покойника, и не соглашался возвращаться в тело на других условиях.

А освежеванные и потрошеные тела к жизни не возвращаются.

– Хватит! – сказал Орнольф. – Достаточно. Готовься ловить Сенаса.

Он приволок в просторный холл замка сразу десяток скелетов, чтоб было из чего выбирать. Еще раз придирчиво осмотрел лежащее на каменном полу иссохшее тело. Ну, ей богу, мумия! Если бы не еле заметное биение оусэи: дрожь пробитого сердца, невидимая даже искушенному взгляду, ни за что не подумаешь, что под обтянутыми кожей костями не прах и песок, а душа, полная ненависти и страстного желания освободиться.

– Готов?

– Не знаю, – уныло пробормотал Паук.

– А кто знает?! – не выдержал Орнольф. – Всё. Я вынимаю кол.

Сказал и сделал. Делов-то…


…Альгирдас не успел увидеть Сенаса. Не успел даже испугаться. А разозлился лишь тогда, когда оказался в темноте. В глубокой кромешной тьме, где было страшно холодно и страшно одиноко.

И просто страшно.

Он давно разучился бояться. Но оказалось, что эта способность из тех, которые не забываются.


Когда бесплотный Сенас метнулся мимо, пронесся сквозь перекрытия и исчез где-то за пределами замка, Орнольф быстрее мысли обвел себя и неподвижное тело на полу защитным кругом. Разбросал во все стороны ограждающие чары. Подумал, что Хельг придет в ярость, но, вообще-то, им здорово повезло. Повезло, что Сенас оказался так напуган. Что упырь предпочел бегство сражению. Сам Орнольф никогда не мог сражаться с Сенасом на равных. А Хельг, способный запугать кого угодно, способный победить кого угодно, сейчас не справится и с пиллигвином .

Хельг?

– Эйни… ох, проклятье, малыш…

Орнольф рванул из ремней свернутое в скатку одеяло. Но помедлил секунду…две… пять… помедлил, прежде чем закутать распростертое на камне нагое тело. Не верил глазам, не знал, что так бывает, – тысячу лет прожил на свете и не знал! Успел забыть этот свет, исходящий от безупречно гладкой кожи, успел забыть, как мерцает и переливается шелк нереально черных волос, успел забыть эту красоту, нечеловеческую, ангельскую, сидскую красоту. Совершенство звезды, воплотившейся в бессмертном теле.

И себя успел забыть. На долгие пять секунд словно выпал из реальности. Не нашел себе места в мире, где существует идеал.

Зачем здесь кто-то еще? Зачем все другие там, где уже есть Эйни?

Который сейчас замерзнет до смерти.

Орнольф сноровисто завернул бессильно обмякшего Паука в одеяло, легко поднял на руки и отправился разыскивать ближайшую спальню.

Восхищение и трепетный восторг улетучились, уступив место привычной практичности. Звезда или ангел, как его ни называй, а все равно без присмотра и опеки Эйни мигом попадает в неприятности. Он, конечно, совершенство, он, разумеется, идеален, он неповторим. И он с идеальной, совершенной, неповторимой легкостью наскребает себе на хребет всевозможные беды.

А что делать? Ума-то нет. Один гонор только.

* * *

Рано или поздно к нему вернулась способность чувствовать. Холод и тепло, вкус крови, прикосновения… Боль? Нет, боли почти не было. Очень редко она давала о себе знать, когда в теле, в глубине мышц, пробуждалась так долго спавшая сила тэриен. Орнольф поил его кровью. Проливал по капле на губы, так что не нужно было даже глотать: кровь таяла на языке, как изысканнейшее лакомство. А руки рыжего были осторожны и ласковы. С телом, семьдесят лет пролежавшим в пропитанной кровью земле, было довольно много возни. И рано или поздно Альгирдас перестал бояться.

Он все еще напрягался где-то внутри, когда чувствовал, как Орнольф касается его. Это был страх из глубокой древности, страх, о котором нужно было помнить всегда. Но теперь этот страх отступал, едва дав знать о себе. Сжимался в точку и прятался, лишь чуть-чуть холодя сердце.

Орнольф остриг ему волосы, но не коротко, как раньше, оставил длинными, ниже пояса. И не лень ему было промывать и расчесывать их, прогоняя въевшийся запах могилы.

– Не лень, – сказал рыжий. – Ты носил когда-то длинные волосы, я помню. Так ты похож на себя тогдашнего. И вообще… мне нравится. – Он наклонился и поцеловал Альгирдаса в висок. – Эйни, птица-синица, – прошептал, щекоча кожу теплым дыханием, – ты уже не боишься меня. Это же хорошо, малыш. Это значит, что все правильно.

75